Интервью с Серафимой Бучинской.

Интервью

 — Как ты стала уличной художницей? Что привело на улицу?

— Я училась в магистратуре факультета Свободных искусств и наук,

в осеннем семестре 2014 года поехала по обмену в университет Хельсинки.
Там не было дисциплин, связанных с современным искусством, поэтому меня зачислили на кафедру современной философии. Поселили в крошечную комнатку в общежитии.
После первых двух месяцев я затосковала по Петербургу, большой кровати и молодому человеку (впоследствии ставшим моим мужем). В сущности, нужно было просто пережить две напряженных сессии, в ноябре и в конце декабря, и дождаться окончания семестра. Меня манили паромы домой, отправляющиеся с рыночной площади Хельсинки, но они были бессмысленными, потому что он улетел в Танзанию, чтобы так же не тосковать в СПб без меня.
На рыночной площади у паромов и появилась первая надпись —
THE GULF OF KINGSIZE HOMESICK TEARS. Она была слишком длинной,
 чтобы поместиться в квадратный кадр, а буквы были слишком мелкими, чтобы телефон мог сфокусироваться. Это повлияло на все последующие надписи, я стала группировать слова компактно.

— То есть изначально у твоих текстов был конкретный адресат? Твой парень? А потом произошла трансформация и ты отошла от личного в пользу более широкой аудитории?

— Слушай, на самом деле очень странно говорить мне про то, что мой тогдашний парень, в последствии муж, может быть моей аудиторией, потому что он вообще не моя аудитория. 

Я это делала, потому что мне было скорее не добраться, не достать его. Я в Финке на тот момент времени, а он в Танзанию улетел. И нужно что-то ещё, нужно с кем-то ещё поговорить. И я выбрала себе абстрактного, любого другого человека, которому может быть точно так же тоскливо, точно так же как-то хотеться близости. И он может встретить её рандомно в очень маленьких словах. Вот так вот. Я на микрорезонансе ищу свою публику. Наверное, это правильная формула.

Интервью

— Как появился материал, из которого ты создаешь свои микро арт-интервенции?

— Я изучала мелкие лавочки, и в магазине для хобби в районе Камппи увидела яркие буковки для детских браслетов, ими обычно набирают имена или в крайнем случае слово love. Я решила комментировать этими буквами некоторую дурную сентиментальность, делать это в открыточных местах или собственных местах силы с прицелом под квадратную съемку для инстаграма. Набирала слова и крепила на проволоку.

В библиотеке университета Хельсинки появилась вторая надпись — вопрос

HAVE YOU EVER HAD SEX IN A LIBRARY, известно, что smart is the new sexy.

Там было потрясающее количество уголков для уединения, но мой партнер был вне досягаемости. Надпись провисела как минимум три года, я навещала её. Уезжая, я оставила на двери общежития BYE BYE HAVE A NICE LIFE.

 
Я снимала и снимаю так, что в кадре всегда есть «причинное место» — надпись комментирует привязку опыта к локации.

Вернувшись в СПб, сразу повесила на Благовещенском мосту
SAINT PETE WHY SO SWEET, это путь между моим домом и факультетом.

Серия продолжилась спорадически возникающими надписями.

 
ESCAPITALISM у Новой Голландии напротив арки Валлен-Деламота.

SO YOUNG SO PRE(CA)RIOUS в возникшем барном кластере на улице Некрасова,
SLOWLY ALMOST INVISIBLY FORWARDS AND UPWARDS — оммаж Кандинскому и треугольнику как метафоре общества, движущегося медленно, но верно, вперед и вверх.

В Амстердаме повесила строку из песни Madness I’M A WIZARD AND THERE IS MAGIC IN THE AIR, и через несколько лет обнаружила, что кто-то ее отремонтировал и перевесил по-новому, я крепила magic к опоре, но кто-то доработал и волшебное слово действительно оказалось в воздухе.

Позже надписи перекочевали на моих подружек из арт-среды, кто-то просил именно те, что были на улицах, но иногда я создавала амулеты с сильными словами-ассоциациями в подарок. Забуга получил именной шнурок. Тогда он только становился популярным.

Сами эти буквы как материал (цветной фон, черный шрифт в верхнем регистре — это важная деталь) продавались в том самом одном-единственном магазине в Хельсинки, и, когда заканчивались гласные или особо частотные S, N и L, я делала визы и каталась только ради покупки букв. Несколько лет назад подобные буквы стали появляться в больших количествах на Алиэкспрессе, но это слишком просто, чтобы быть методом.

Каково же было удивление, когда я прошлом году встретила эти же бусинки с тем же шрифтом, но с белыми буквами на розовом фоне в обычной Марье Искуснице на Ваське! Сразу замыслила серию про набившие оскомину слова из психотерапевтического дискурса типа REDFLAG.

 
Вся серия была собрана в книгу художника. (Фото Мария Инькова).  

Интервью

— Чем ты занята сейчас?

 
— Сейчас в процессе новая серия про лучшее в нас, она будет бело-золотая, рабочее название NARCISSISTIC ORDER. Есть дорический, есть ионический, а есть наш, нарциссический. Там про видимость-невидимость, клоунаду, одержимость, манию и возвышенное, но малоприятное.

— Есть ли различия между уличным искусством, которое создают мужчины и женщины? 

 — Да, безусловно да. Я замечаю, что девушки оставляют комментарии и следы-послания для сообщества, ориентированы на публику и редко подписывают работы, когда существенная часть мужского стрит — арта — это теги имени самого себя.

 — Расскажи о своей уличной практике: с какими темами ты работала и работаешь и почему.

 — Как началось в Хельсинки, с несвоевременного и неуместного эроса, так им и полнится. Сами буквы наивные, и я пишу ими наивные  и грустноватые вещи.

Выбираю места, которые провоцируют меня на особую степень любовного переживания и/или трогательности и оставляю слова там, надеясь, что эти они помогут кому-то еще усмехнуться, исцелиться или полюбоваться.

В розовой амурно-психической серии слова такие:

PINK WORD RED FLAG

DEAR DEREALISATION

BIG NAIVE ENERGY
AURA
PROCEED TO NUDES (а нюдсы у нас, понятно, в Эрмитаже).
PSST PSTD — сначала молчим, а потом ПТСР, как вторая форма глагола.
Blueblueblueblueblue — про газлайтинг
DISAPPEARING ACT — потому что буквы исчезают

GHOSTING — в тишине смоленского кладбища

USED AMUSED — потасканный, но развлечённый

C U NEXT TIME (CUNT) — а что еще может прокричать Психея,
пролив масло на Амура 

Для того, чтобы выпустить книгу, я фандрайзила на украшениях с надписями из серии, набрали 108 тысяч рублей.

— С какими трудностями (особенностями процесса) ты сталкивалась на улицах.

 — Как только объект попал на улицу, он становится не моим, а общим, как слова и поле идей в целом. Я не подписываю работы.

 За десять лет я всего дважды имела длинные разговоры при монтаже с любопытствующим дедами: про связку эскапизм и капитализм у Новой Голландии и про дереализацию у Храма на набережной Лейтенанта Шмидта.

 Местный охранник спросил, не из шунгита ли мои надписи и посоветовал делать следующие из него, чтобы они заодно работали как очистители негативных энергий. Отметил, что вокруг храма очень много зомби. Примечательно, что та надпись DEAR DEREALIZATION пропала вместе с забором. Её же купили первой в виде колье еще до фандрайза. Я исключила ее из книги.

 РROCEED TO NUDES у Атлантов на Зимней канавке было, прямо скажем, странненько монтировать, потому что рядом стоял наряд Росгвардии, но они вообще не обратили внимания. Мне интересно, кто и как и почему снимает надписи — у этой кто-то снял слова proceed и nudes, а to так и висит по сей день.

 BIG NAIVE ENERGY у не то чтобы тайных качелей на Крестовском лишилась стальных яиц-бубенчиков, была перекручена несколько раз, но всё еще там. 

Интервью

— Может быть, дело в том, что ты занимаешся микро-интервенциями?

 — Иногда видно, что срезаны только буквы, а кусочки проволоки остаются.

Мой жанр предполагает возню у заборов, я замечала особую настороженность прохожих, которая разрешается усмешкой, едва они понимают, что это просто слова из бусинок, никак не связанные с закладками.

Легче всего было, как ни странно, монтировать на стойку новогодней иллюминации на Дворцовом мосту. Тогда я была, скажем, на люксе
в эпатажной сверхпушистой шубе и с фотокамерой наперевес, никто и слова не сказал.

 — Есть ли в российском уличном искусстве дискриминация по половом признаку?

  — Явной дискриминации не замечала, но замечала отсутствие поддержки.

Парни часто репостят работы друг друга, ходят создавать вместе, у них больше «цеховости» по ощущениям. Я же знаю, что фото новой надписи соберет точно меньше лайков чем, скажем, фото моего ребенка.

Когда материал розовой серии перешел в стадию фотокниги, проявилась объективация.

Один знакомый из союза художников, листая макет, спросил, раз у тебя непрошенный эрос, где именно тут дрочить. Посоветовала ему подрочить дома.

Второй, коллекционер, увидел буквы и сказал: «А, ну это как Алина Глазун, да?»

 И разразился тирадой о том, какая Алина еб*нутая, как плохо продается в Мифе, и как перестает вести коммуникацию, «если звёздочка не так упала и травинка не так пошевелилась».

Он не учел одного — мы с Алиной знакомы несколько лет, и я не позволю говорить гадости про неё за её спиной.
У нас общий медиум — это пластиковые буквы, но совсем разное всё: я делаю или уличное, или украшения, а Алина делает интерьерные объекты, а начинали мы в одно и то же время.